«...Сделаться спутницей его жизни, разделять его труды, дать ему счастье»

Игорь Волгин

Публикуемая глава из книги И.Л. Волгина «Ничей современник» рассказывает о знакомстве Ф.М. Достоевского с А.Г. Сниткиной. Эта встреча оказалась для обоих судьбоносной. Анна Григорьевна была прислана к писателю в качестве стенографистки для завершения романа «Игрок». Скромная, дисциплинированная, серьёзно относившаяся к делу, она создала нужный настрой и помогла вовремя закончить работу над произведением. Это было важно для Фёдора Михайловича, обременённого долгами и семейными обязательствами. Успех соединившего их труда позволил писателю обратить внимание на молодую девушку, отметив положительные качества её характера. Она же «полюбила его авансом, вперёд, ещё не разгадав этого человека, но чисто по-женски почувствовав его значительность и духовную мощь». Подробнее о взаимоотношениях четы Достоевских – в печатной версии журнала.

Ключевые слова: Ф.М. Достоевский, А.Г. Сниткина, история знакомства, романы «Игрок» и «Преступление и наказание», литература, И.Л. Волгин.

“... To Become His Life Mate, Share His Toils and Give Him Happiness”

Igor Volgin

This is a chapter from I.L. Volgin’s book No One’s Contemporary depicting the acquaintance of F.M. Dostoyevsky and A.G. Snitkina, an event that became life defining for both of them. AnnaGrigoryevna was sent to the writer as a stenographer to assist him in the process of writing the novel The Gambler. A modest and disciplined person, known for her serious attitude to work, she managed to create an appropriate atmosphere, thus ensuring the timely completion of the novel, which was important for Dostoyevsky burdened with debts and family obligations. The success of their work prompted the writer to pay attention to the young woman and note the good qualities of her character. She, in turn, “fell in love with him in advance, before figuring out this person, but in a womanly manner sensing his significance and spiritual might”. The magazine provides a more detailed account of their relationship.

Key worlds: F.M. Dostoyevsky, A.G. Snitkina, The Gambler, the history of an acquaintance, novelsThe Gambler and Crime and Punishment, lliterature, I.L.Volgin. 


Статья полностью

Анна Григорьевна впервые увидела Достоевского 4 октября 1866 года. Она явилась к нему для срочной работы: он намеревался менее чем за месяц, к 1 ноября, продиктовать (а ей надлежало стенографически записать) семь печатных листов «Игрока». При нарушении этого срока ему грозили девятилетняя потеря авторских прав на все вновь создаваемые сочинения, разорение и гибель. <...>

«Это чрезвычайно угрюмый господин, ужасно мрачный, – остерёг свою лучшую ученицу преподаватель стенографии Ольхин, предложивший ей эту первую (и, как выяснилось, последнюю) в её жизни оплачиваемую работу, – я решительно не знаю, как вы с ним сойдётесь». Дружеское предупреждение не устрашило юную стенографку. «…Что мне было за дело до характера человека, я ведь вовсе не для замужества с ним пришла»², – воспроизводит она через год, состоя уже законной женой и беременная первым ребёнком, свои тогдашние настроения. <...>

Синяя домашняя куртка, в которой принимает её Достоевский, определена как довольно засаленная, зато с удовлетворением отмечено, что он был в безукоризненно чистом белье. Но в общем работодатель Анне Григорьевне не показался. «Он мне не понравился и оставил тяжёлое впечатление»³, – лаконически сказано в позднейших воспоминаниях. В раннем же черновом наброске об этом говорится пространнее: «Я должна сделать одно замечание: ни один человек в мире ни прежде, ни после не производил на меня такого тяжёлого, поистине удручающего впечатления, какое произвёл на меня Фёдор Михайлович в первое наше свидание»⁴. <...>

Ей показалось, что они не сойдутся, что она лишится столь желанной работы и, следственно, платы в 30 рублей, назначенной за её месячный труд. <...>

Он записывает её адрес: «Анна Григорьевна, на Песках, у Первого Военного Сухопутного госпиталя, в Костромской улице, в собственном доме». (Всё это пишется на обложке тетради с заметками к «Преступлению и наказанию»: как бы крестильная запись, означающая – «приобщена».) И с сокрушением замечает, что она могла заболеть, а он даже не знал бы, где её искать. И не ведал бы, «как вернуть продиктованную частицу романа», если она «отдумала работать и к нему не пришла в назначенный день»⁵. 

Она – не «отдумала». <...>

По общему мнению, Анна Григорьевна не блистала красотой (кстати, он тоже не обольщался на этот счёт: «...Ты мила и у тебя чрезвычайно доброе лицо, но ты далеко не красавица»⁶). Доброе лицо имело серый оттенок и другие изъяны, что ставилось ей на вид взыскательным мужем («он всё меня бранит за неровности кожи»⁷). Современница, помнящая её гимназисткой, говорит о её настойчивости, живости и – что, может быть, необычно для наследницы викингов – пылком темпераменте. (Тут, разумеется, вовсе не чувственность, а именно темперамент.) Отмечаются серые глаза: «умные, лучистые». Сообщается, что «она привлекала к себе сердца своей правдивостью, искренностью»; что обладала способностью подмечать в жизни смешное и любила смеяться от души⁸. Впрочем, последнее свойство она умела скрывать.

Тот «вид порядочности», которому она решила следовать в общении с Достоевским, помимо прочего подразумевал серьёзность. И не только потому, что 20-летней Анне Григорьевне хотелось выглядеть старше своих лет. «Я давно уже решила, – говорит она, – в случае если придётся стенографировать в частных домах, с первого раза поставить свои отношения к малознакомым мне лицам на деловой тон, избегая фамильярности, чтобы никому не могло прийти желание сказать мне лишнее или вольное слово»⁹. Она старается соблюсти дистанцию, оградить себя от возможного амикошонства и других потенциальных угроз. Любившая «хохотать с подругами», в настоящем случае она, по собственному признанию, «кажется, даже ни разу не засмеялась»¹⁰. Но именно эта её серьёзность импонирует Достоевскому: он «признавался мне потом, что был приятно поражён моим уменьем себя держать»¹¹. 

Анна Григорьевна полагает, что она понравилась своему будущему мужу по контрасту – с теми «нигилистками», манеры и образ жизни которых его коробят. Недаром, взяв папиросы, он предлагает и ей закурить: разумеется, это тест. И на вопрос, не вежливостью ли вызван её отказ, слышит, по-видимому, не без удовольствия, что она не только сама не курит, но и «не любит видеть», как это делают дамы. Может быть, именно в этой связи он не удержался от комплимента. Он-де рад, что Ольхин прислал к нему стенографку, а не стенографа, ибо «мужчина непременно запьёт, уж наверно запьёт, а вы, я надеюсь, не запьёте». Анна Григорьевна без тени улыбки ответствует, что «в этом он может быть уверен»¹². Он расспрашивает довольно подробно (как всегда поступает с интересующими его лицами) о её воспитании, образовании, семье. «На все эти вопросы я отвечала очень просто и серьёзно; вообще я держала себя очень сдержанно, хотела поставить себя на такую ногу (“на высшую ногуˮ, как выразился бы один персонаж “Карамазовыхˮ. – И.В.), чтобы он не мог мне сказать ни одного лишнего слова, ни одной шутки»¹³. Она не желает нравиться: ей хочется быть. <...>

У Достоевского не имелось особых возможностей для интересных знакомств... Он не был человеком светским, завсегдатаем салонов, жуиром; не вёл рассеянной жизни.

Семейства, которые он посещал, – это в основном родственники и старые друзья. Там не существовало поля для романтических увлечений. Со своей «главной» возлюбленной Аполлинарией Сусловой он поначалу сошёлся как с автором – благодаря «Времени». На той же литературной стезе возникло сближение и с А.В. Корвин-Круковской. Ныне его журналы не выходили; шансов на личное счастье оставалось всё меньше. 

Да, он был приуготован к женитьбе. Весь этот год он испытывал колоссальное напряжение: сочинялся хвалимый, ругаемый, но при этом читаемый всеми роман. Его могучая творческая воля не исчезала бесследно – он улавливал мощный ответный прилив. Это сгущение энергий не могло не сказаться на той сугубо интимной сфере, которая неотделима от творчества. Его писательский взлёт должен был материализоваться в женщине: не в тех пресловутых «Минушках и Кларушках», о которых он небрежно упоминал в письме к брату двадцать лет назад, в пору своего упоительного дебюта. Тогда это была фигура речи, долженствующая оттенить успех¹⁴. Теперь на карте стояли жизнь и судьба. Чтобы исполнить предназначение, требовалась подруга: сочувствовательница, утешительница, помощница, любовница, жена. Если бы вдруг в качестве стенографки к нему явилась не Анна Григорьевна, а другая (такой вариант просматривался), не исключено, что он тоже сделал бы ей предложение. Иной вопрос, смог бы он с ней прожить жизнь. 

<...> Он всматривается в человека – в характер, в душевные и сердечные свойства своей собеседницы. (А их беседы, вернее, его растянувшийся на двадцать шесть дней монолог, занимают едва ли не большее место, чем собственно работа.) Ему не могли не нравиться её сдержанность и вместе – искреннее молодое сочувствие его обстоятельствам, всем перипетиям его, как он полагал, неудавшейся жизни. И главное – горячая вера в успех соединившего их труда. Ему нравилось, что, принадлежа к новейшему поколению и будучи для своего времени весьма образованной (первая в Петербурге женская гимназия, Педагогические курсы и т. д.), его соработница начисто лишена признаков «синечулковости». <...>

Не укрылось от него и самое важное, на его взгляд, душевное качество будущей подруги. Недаром, получив на свой вопрос, какую следует выбирать жену: умную или добрую, – ответ «конечно, умную», он с живостью возразит своей незамужней советчице: «Ну нет, если уж выбирать, то возьму добрую, чтоб меня жалела и любила»¹⁵. В русском языке эти глаголы свободно замещают друг друга. 

Ему не пришлось мучиться выбором. В Анне Григорьевне ум и доброта – во всяком случае, по отношению именно к нему – сочетались вполне органично. 

Безусловно, она нравилась ему физически. Всегда в чёрном строгом платье (траур по умершему в апреле отцу), собранная и аккуратная, она привлекала молодостью, недоступностью, чистотой. Однако далеко не сразу он настроился на брак. Иначе как объяснить его в высшей степени нескромное предложение, когда в ответ на высказанную ею мечту – когда-нибудь увидеть Европу – он вдруг спрашивает, поехала бы она с ним на будущее лето за границу, если бы, добавляет он, её отпустили... В каком, интересно, качестве представлял он свою потенциальную спутницу? Может быть, сейчас это была проба: завуалированное предложение руки и сердца – с последующим заграничным вояжем? <...>

30 октября, в последний день их совместной работы, ему исполняется 45 лет. Анна Григорьевна пишет в воспоминаниях, что, зная о дате, «решила заменить обычное чёрное суконное платье лиловым шёлковым»¹⁶. <...>

Увидев сотрудницу не в её обычном «рабочем» наряде, «он нашёл, что ко мне цвет платья удивительно как идёт»¹⁷. 

Расхожий, проходной комплимент был в некотором смысле овеществлён при расставании. 

«Когда я одевалась, он как-то уж очень страстно прощался со мной и завязал мой башлык. Он мне говорил: “Поедемте со мной за границуˮ. Я отвечала, что нет, я поеду лучше в Малороссию. “Ну так поедемте со мной в Малороссиюˮ. Я отвечала, что если поеду, то с малороссом, но, вероятно, лучше останусь на Песках»¹⁸.

Этому выразительному диалогу в прихожей предшествовала ещё одна, не менее замечательная беседа. 

31 октября – то есть тогда, когда уже закончен «Игрок», а дальнейшего столь же тесного сотрудничества пока не предвидится, – ими как бы подводятся итоги: не только связавшего их труда, но, что не менее важно, и самого знакомства. Речь заходит о Корвин-Круковской: о ней, впрочем, Анна Григорьевна уже наслышана («...Говорил, что это очень прекрасная девушка, что она недавно уехала, теперь за границей, и он недавно получил от неё письмо»¹⁹). На сей раз – в знак особого доверия и расположения – демонстрируется сама эпистола. Но этого мало. По ходу сюжета на сцену является ещё один значимый персонаж.

«Потом показал мне портрет С<условой> (речь идёт о фотопортрете. – И.В.). Она мне показалась удивительной красавицей, так что я сейчас это и выразила. Он отвечал, что она уж изменилась, потому что этому портрету лет шесть, не меньше, и что его просили назад, а он не хочет с ним расстаться и отдать его»²⁰. 

Поведав о себе, Достоевский вправе ждать от Анны Григорьевны ответных откровений. «Потом он меня расспрашивал, сватаются ли ко мне женихи и кто они такие, я ему сказала, что ко мне сватается один малоросс (очевидно, тот самый, с которым она “собираласьˮ отправиться в Малороссию. – И.В.), и вдруг он начал с удивительным жаром мне говорить, что малороссы – люди всё больше дурные, что между ними очень редко когда случается хороший человек». Знает ли он, однако, что предки Анны Григорьевны по отцовской линии обитали на щедрых просторах Украины, и помнит ли, что его собственные дед и отец обретались в тех же пределах? Он рад бы обругать конкурента персонально, но о нём ему ничего не известно. Остаётся выбранить малороссов en masse: неуклюжая, хотя и трогательная попытка остеречь Анну Григорьевну от опрометчивых шагов. «Вообще видно было, что ему очень не хотелось, чтобы я вышла замуж». Для усиления именно этого чувства Анна Григорьевна прибегает к нехитрому женскому средству – сообщает о некоем докторе, который любит её и к ней сватается и за которого она, «может быть», выйдет замуж, хотя не испытывает к нему особых симпатий. 

Итак, рекогносцировка произведена. Каждый из собеседников в достаточной мере осведомлён о расположении боевых фигур. Учтено и наличие резервов. 

И «страстное» завязывание Достоевским башлыка, и его настойчивое «поедемте со мной за границу» – это уже не гусарский наскок с ещё не вполне ясной перспективой, как было вначале: это серьёзный матримониальный зондаж. И вроде бы кокетливый ответ Анны Григорьевны, что в Малороссию лучше уж ехать с малороссом, – по сути внятный сигнал, что она предпочитает путешествовать с теми, кто хотя бы состоит в статусе жениха. 

Он объяснится с ней только через месяц, 8 ноября, и то не прямо, а в виде некоего вопрошения – о правдоподобии явившегося ему художественного сюжета: будет ли натурально, если, скажем, такая девушка, как она, полюбит уже немолодого и обременённого болезнями художника? «Поэт – издалека заводит речь...» Меж тем в её дневниковых записях, где повествуется о первых днях их сугубо делового партнёрства, все точки над i уже расставлены: «Не знаю почему, но мне казалось, что он на мне непременно женится...» 

И это притом что у них «ни разу не было разговору ни о любви, ни одного нескромного слова»²¹.

Однажды, уже после своего сватовства, на настойчивые вопросы невесты – когда он почувствовал, что любит её, – он простодушно ответил, что в первую неделю знакомства совершенно не замечал её лица (и, добавим, не помнил имени-отчества): «Лишь в конце октября я обратил внимание на твои красивые серые глаза и добрую ясную улыбку»²². Автор «Белых ночей» мог бы заметить это и раньше. 

Но не настолько же он был слеп (и самоуверен), чтобы отважиться просить её руки без каких-либо знаков расположения с её стороны. <...>

Главную роль играло обаяние имени, а не лица. Однако не следует забывать, что во время написания «Игрока» его автор пребывает в силовом поле другого текста – неоконченного «Преступления и наказания». Вообще, 1866 год – как уже говорилось, одна из самых высоких точек в его полной взлётов и падений судьбе. Его внутренняя наполненность, уверенность в своих силах, целеустремлённость сказываются и на поведении в быту. В конце октября становится ясно, что роман Стелловскому будет завершён в срок. Это – писательская и человеческая победа. Развязка «Преступления и наказания», успех которого уже не вызывает сомнений, также не за горами (во всяком случае, план финала обдуман). Та могучая духовная эманация, которая, несмотря на все его жалобы и досады, несомненно, исходила от автора текста, не могла не ощущаться его одарённой интуицией современницей. Можно сказать, что она полюбила его авансом, вперёд, ещё не разгадав этого человека, но чисто по-женски почувствовав его значительность и духовную мощь. Жизни оставалось лишь подтвердить безошибочность выбора. 

Впрочем, она не обольщалась на его счёт. 

Она понимала, что одной литературной известностью сыт не будешь (да и до славы, которая тогда не имела свойства немедленно обращаться в хлебы, было ещё далеко), что жених её беден, обременён долгами и семейными обязательствами, а сверх того – поражён ужасным недугом. Её не страшила такая судьба. В 13 лет возмечтавшая было уйти в монастырь (и только стараниями родителей удержанная от этого раннего шага), теперь она посвящала себя служению иного рода. <...>

«Дух предков-норманнов, живший в матери, – вспоминает дочь Достоевского, Любовь Фёдоровна, – не вынес вида того состояния беспомощности, в котором находился великий русский». Анне Григорьевне надлежало, по-видимому, сыграть роль сурового, но справедливого Рюрика, призываемого для наведения порядка в бестолковой стране. «Послушная властному приказу» упомянутых предков, Анна Григорьевна бодро берётся за дело: занятие тем более привлекательное, что в жилах её избранника тоже текла «смешанная норманнославянская кровь». Эти генеалогические открытия ничем не хуже других. Утешимся признанием мемуаристки, что мать её «была украинкой только наполовину», ибо Сниткины, осев в Петербурге, «женились на русских». А посему «ей не было чуждым русское сострадание»²³. 

И добавим – в высокой степени русский идеализм. 

Несмотря на дружно отмечаемую современниками практичность, она оставалась идеалисткой. Это касается также и материальных аспектов их брачного союза: последние были далеко не блестящи. Две тысячи рублей приданого не спасали положения. <...>

Она могла рассчитывать только на себя и в борении с неизлечимой (как он сам полагал) болезнью мужа. Он объявил ей о своём недуге при первой же встрече (что немало её удивило), как бы предупреждая о возможных эксцессах. Но всё это пока оставалось в теории – до первого приступа, поразившего его во время родственного визита. Новобрачные навещали сестру невесты; среди мирной беседы «вдруг раздался ужасный, нечеловеческий крик, вернее, вопль, и Фёдор Михайлович начал склоняться вперёд». <...> «Впоследствии, – почти эпически пишет Анна Григорьевна, – мне десятки раз приходилось слышать этот “нечеловеческийˮ вопль, обычный у эпилептика в начале приступа. И этот вопль меня всегда потрясал и пугал». Но в ту минуту она сохранила полное присутствие духа. Оставшись одна (зять и горничная хлопотали возле сестры, у которой сделалась истерика), Анна Григорьевна вслед за мужем опускается на пол и во время судорог держит его голову на коленях. Достоевский постепенно приходит в себя. Но, ко всеобщему ужасу, через час припадок повторяется (что бывало чрезвычайно редко) – «и на этот раз с такой силою, что Фёдор Михайлович более двух часов, уже придя в сознание, в голос кричал от боли»²⁴. 

Приступ был спровоцирован шампанским, которым в эти дни обильно угощали новобрачных. «Вино, – говорит Анна Григорьевна, – чрезвычайно вредно действовало на Фёдора Михайловича, и он никогда его не пил». <...>

Так начинался медовый месяц. <...>

«...Я безгранично любила Фёдора Михайловича, – говорится в воспоминаниях, – но это была не физическая любовь, не страсть, которая могла бы существовать у лиц, равных по возрасту»²⁵. Разница лет, заметим, вовсе не исключает наличия страсти – хотя бы у более старшего, умудрённого житейским и прочим опытом лица, если к тому же оно наделено пылким воображением (вспомним «утончённые» вожделения Свидригайлова и некоторых других героев Достоевского к их потенциальным, совсем ещё юным невестам). Как бы то ни было, сугубо интимные моменты почти не нашли отражения в дневнике. Это удивительно, если вспомнить, что текст писался исключительно «для себя» и возможность его прочтения посторонними полностью исключалась. Не только в силу своего воспитания или душевного целомудрия, но и следуя культурным обычаям эпохи, автор нигде не задерживается на интимных подробностях собственной брачной жизни. Это для неё тема абсолютно закрытая... Самое большее, что Анна Григорьевна может себе позволить, – это упомянуть о «страстных прощаниях» перед сном, которые для врозь спавших супругов становятся ещё и нравственным долгом. 

В первые месяцы Достоевский еженощно приходит «прощаться» – при этом, естественно, будит молодую жену. Отмена ночного визита – дурной знак для принимающей стороны, сигнал неблаговоления, изъявление недовольства²⁶. Как можно понять, «прощание» необязательно предполагает интимную близость: важен сам факт. Когда у Анны Григорьевны «вследствие известного обстоятельства» сильно расстраиваются нервы и Достоевский предлагает временно отменить ночную побудку («потому что эти все три дня я после долго не могла заснуть»²⁷), она не пожелает жертвовать обычаем: «...я упросила, чтоб он этого не делал» – то есть чтобы не щадил её сон²⁸. 

Через много лет, переписывая дневник, она дополнила это место следующей «пояснительной» вставкой-комментарием: «Надо сказать, что я довольно рано ложусь, Федя же сидит до двух часов и позже. Уходя спать, он будит меня, чтоб “проститьсяˮ. Начинаются долгие речи, нежные слова, смех, поцелуи, и эти полчаса-час составляют самое задушевное и счастливое время нашего дня. Я рассказываю ему сны, он делится со мною своими впечатлениями за весь день, и мы страшно счастливы»²⁹. <...>

С годами физическая любовь отнюдь не уходит на второй план, как это часто бывает в браке, а напротив, осознаётся в качестве важного фактора семейной жизни. И не последнюю роль в этом играет всё более возрастающая степень душевной близости. В своих поздних письмах к Анне Григорьевне Достоевский признаётся, что его любовь к ней идёт крещендо и что после долгих лет брака его «супружеский восторг» только возрастает³⁰. Конечно, здесь можно различить момент «сексуального манифестирования» – нарочитое подчёркивание уже немолодым человеком значимости для него чувственной составляющей их союза. Но нет оснований сомневаться в искренности этих заверений, в том, что помимо глубокой и с годами лишь крепнущей сердечной привязанности их брак скреплён обоюдной страстью. 

«Моя любовь, – сказано в воспоминаниях, – была чисто головная, идейная. Это было скорее обожание, преклонение пред человеком, столь талантливым и обладающим такими высокими душевными качествами. Это была хватавшая за душу жалость к человеку (вспомним: жалеть = любить. – И.В.), так много пострадавшему, никогда не видевшему радости и счастья... Мечта сделаться спутницей его жизни, разделять его труды, облегчить его жизнь, дать ему счастье овладела моим воображением, и Фёдор Михайлович стал моим богом, моим кумиром, и я, кажется, готова была всю жизнь стоять пред ним на коленях»³¹.

Примечания

1 С согласия автора текст главы «Неравный брак» печатается с сокращениями. Полная версия в книге: Волгин И.Л. Ничей современник. М., СПб., 2019. С. 411–464. 

2 Достоевская А.Г. Дневник 1867 года. М., 1993. С. 300–301.

3 Достоевская А.Г. Воспоминания. М.-Л., 1925. С. 53.

4 РГБ. Ф. 93. Разд. III. Картон 5. Ед. хр. 15. Л. 8 об.

5 Бельчиков Η.Ф. [Предисловие] // Письма Достоевского к жене. С. IV. (В «Воспоминаниях» и дневнике даются разные версии появления этой записи.)

6 Достоевская А.Г. Дневник 1867 года. М., 1993. С. 33.

7 Там же. С. 258.

8 Достоевский Ф.М. Статьи и материалы. М.-Л., 1924. Сб. 2. С. 578.

9 Достоевская А.Г. Воспоминания. М.-Л., 1925. С. 5.

10 Достоевская А.Г. Дневник 1867 года. М., 1993. С. 307.

11 Достоевская А.Г. Воспоминания. М.-Л., 1925. С. 54.

12 Достоевская А.Г. Дневник 1867 года. М., 1993. С. 305.

13 Там же. С. 306.

14 Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л., 1972–1990. Т. 28. С. 116. Подробнее см.: Волгин И.Л. Родиться в России. Достоевский: начало начал. М., 2018. С. 454–455.

15 Достоевская А.Г. Воспоминания. М.-Л., 1925. С. 64.

16 Там же. С. 67.

17 Достоевская А.Г. Дневник 1867 года. М., 1993. С. 364.

18 Там же. С. 365.

19 Там же. С. 318.

20 Там же. С. 364.

21 Там же. С. 322.

22 Достоевская А.Г. Воспоминания. М.-Л., 1925. С. 93.

23 Достоевская Л.Ф. Достоевский в изображении своей дочери. СПб., 1992. С. 112–113.

24 Достоевская А.Г. Воспоминания. М.-Л., 1925. С. 112–113.

25 Там же. С. 122.

26 Достоевская А.Г. Дневник 1867 года. М., 1993. С. 30.

27 Ср. на с. 28 дневника: «...Когда Федя придёт прощаться и разбудит меня, то это меня разгуляет, и я не сплю ещё часа 2 или 3».

28 Достоевская А.Г. Дневник 1867 года. М., 1993. С. 24.

29 Там же. С. 31.

30 Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений. В 30 т. Л., 1972–1990. Т. 30. С. 122.

31 Достоевская А.Г. Воспоминания. М.-Л., 1925. С. 122.